Древняя Русь. От «вождеств» к ранней государственности. IX—XI века - Евгений Александрович Шинаков

как реминисценцию византийского права, и как «особую», только для византийцев (Там же. С. 172), и как специфически «русскую» норму (Свердлов, 1988. С. 35–36). М.Б. Свердлов приписывает право смертной казни только родственникам убитого (Там же), и в таком понимании это уже не пенитенциарно-охранительный акт государства или общества, но кровная месть в чистом виде. Так было в случае мести княгини Ольги древлянам за убийство князя Игоря (Александров, 1995). Поражает ритуальное разнообразие и масштабы способов предания смерти лиц, даже косвенно виноватых в гибели Игоря. Впрочем, в данном случае ритуализация, сакрализация и масштабность мести могли быть вызваны масштабами личности убитого и субъекта права — князя и княгини. Скорее всего, языческая идеология санкционировала не только сам акт мести, но и искупительную жертву богам плюс «переправку» на тот свет потенциальных слуг заупокойной ипостаси князя Игоря.

Мифологическая система, традиции, обычаи, отражающие ритуалы, становились в данном случае выражением социальной нормы общества, в том числе и места в нем правящей элиты. В данном случае «в эпизодах древлянской мести Ольга мыслила и действовала как скандинавка — месть через детали формы погребального обряда» (Там же. С. 28).

Ритуальное сожжение является скандинавской традицией отправки на тот свет — по крайней мере, в ходе борьбы за власть (Снорри Стурлусон, 1980. С. 28, 31–32, 34). У русов, по описанию «восточных источников» 1-й традиции, присутствовало положение живьем в могильную яму в качестве пути на тот свет одной из жен умершего знатного руса (Ибн Русте, 2009. С. 50). Оба эти способа присутствуют в описании первой и второй мести княгини Ольги. Эти же источники указывают на чисто «славянский» способ насильственного перевода на тот свет — повешение. Это не только удушение «любимой жены покойника» (Там же. С. 45), но и повешение преступника в славянской стране со столицей в Хордабе (Джарвабе) (Там же. С. 47). Характерно, что у «ас-сакалиба» правитель обладает этим правом, в отличие от «хакана» русов. И вероятно, это не случайная оговорка и тем более не ложная информация. В «Хронике» Козьмы Пражского содержится такая же информация о чешском, еще языческом, княжестве. Пророчица Либуше предупреждает чехов, что князь «одной своей волей, не спросив предварительно вашего мнения, одного осудит, а другого вздернет на виселицу» (Козьма Пражский, 1962. С. 40). Правда, в обоих случаях не приводится сакрально-мистических обоснований права князя на повешение преступника.

Однако даже если экстраполировать сообщение восточных авторов 1-й традиции о наличии у правителя «ас-сакалиба» со столицей в Хордабе (Джарвабе) практики смертной казни именно на восточных славян IX в., а это небесспорно, то в русском праве XI–XII вв. этого уже нет. Даже в случае необходимости наказания за убийства в 1071 г. Янь Вышатич вынужден прибегнуть к кровной мести, отдавая преступников для повешения в руки родственников убитых ими женщин (ПСРЛ. Т. 2. Стб. 168). Таким образом, принятие христианства не санкционировало введение смертной казни, по крайней мере, в правовую «теорию» (Русскую Правду). Что же касается правовой практики, то здесь смертная казнь существовала не только за убийство, но и за «мучения» (калечение), однако только «помазанников Божьих» — князей. Так было после ослепления Василька Теребовльского, когда непосредственные исполнители (Лазарь и Василь) были сначала повешены, а затем расстреляны из луков; еще более жестокой была казнь за убийство Андрея Боголюбского (Там же. Стб. 592 и др.). Летописец обосновывает необходимость этих мер в ответ на преступления против «волости» князя и его слуг («детьцких и мечников») тем, что «противятся волости, противятся закону Божью» (Там же. Т. 1. Стб. 370). При этом, в отличие от язычества, сакрализовавшего личность, православный идеолог подчеркивает «божественность» именно статуса: «естеством бо земным подобен есть всякому человеку царь, властию же сана, яко Б(о)гь» (Там же. Т. 41. Стб. 524). Во всяком случае, складывается впечатление, что жестокость наказаний за убийство или нанесение увечий (не в битве) правителя любого уровня была вызвана не только целями превентивного устрашения, но и религиозно-мистическими задачами.

Были ли случаи применения смертной казни не за преступления против личности или статуса правителя и как относилась к ним Церковь? «Главная» статья летописи о смертной казни формально помещена под 996 г. (или сразу после него): «Живяше же Володимер в страхе Божием иумножишася зело разбоеви. И реча епископы Володимеру: се умножатися разбойници, почто не казниши их? Он же рек им: боюся Божия греха. Они же реша ему: ты поставлен еси от Бога на казнь злым, а добрым на милование. Достоин ты казнить разбойника, но со испытанием. Володимер же отверг виры и начал казнити разбойников» (Там же. Т. 2. Стб. 111–112). Как мы видим, поборниками введения смертной казни выступают именно епископы — в то время это греки либо представители славяно-балканского региона, где подобные правовые нормы были привычны.

Интересно, что и в Чехии именно духовенство «вдохновляло» князей на жесткие меры против преступников (1039 г.): «Епископ Север сказал: „Пусть будет подкреплено клятвой это справедливое решение князя. Ибо у вас, князей, меч для того висит на боку, чтобы вы чаще омывали его в крови грешников“» (Козьма Пражский, 1962. С. 106). И на Руси «князь бо не [в]туне меч носить, Божии бо слуга есть» (ПСРЛ. Т. 1. Стб. 370). В итоге можно констатировать, что на Руси и в других славянских странах именно христианство, а не язычество санкционировало применение смертной казни не в качестве мести, а как превентивно-пенитенциарную меру права.

Впрочем, Русская Правда однозначно не предусматривает такого наказания, как смертная казнь, что косвенно свидетельствует об успехе мер Владимира и стабилизации общества при Ярославе. Казнь де-факто все же применяется, но только при личном присутствии князя, за восстание против власти и совершенные при этом уголовные преступления. Так, в 1024 г. Ярослав «разточи» волхвов, возглавивших «избиение старой чади» в Суздале «по дьявола наущению» (Там же. Т. 2. Стб. 135). В 1069 г. Мстислав Изяславич без суда казнил 70 киевлян — инициаторов освобождения из «поруба» мятежного князя Всеслава (Там же. Стб. 163).

В) Переселенческая политика князей в качестве демографического механизма этнокультурной консолидации Организация государством массового переселения целых социальных и этнических групп населения неоднократно встречалась в истории. Еще первые правители Киевской Руси использовали такие методы для достижения встававших перед государством на определенных этапах его становления и развития внутри— и внешнеполитических целей. Элементы такой политики прослеживаются, возможно, со времени подавления древлянского восстания княгиней Ольгой в середине X в.[232], однако в систему она превращается при Владимире Святославиче и связана с формированием «градской организации».

Впервые «грады» используются для размещения оставшейся на Руси части варяжских наемников, помогавших Владимиру прийти к власти в 980 г. Поскольку в летописном повествовании